8ad0e665

Гордасевич Андрей - Гроб О Трех Узлах



Андрей Гордасевич
Гроб о трех узлах
- ...Нет уж, давайте за супругу! За подругу жизни! У всех налито?..
Александр Иваныч, тебе только позавидовать можно: в работе преуспел,
красивый, веселый, улыбающийся! Конечно, сегодня юбилей серьезный. Многого
ты достиг, но и впереди немало. И хочется сказать честно: вряд ли все
сложилось бы так, если бы не твоя жена! Удивительная она у тебя! Алена
Дмитриевна, за Вас, за Вашу доброту, отзывчивость, за Вашу любовь! Горько!!!
- Горько!!!
- Горько!!!
Белокурая девчушка лет шести подбежала к целующимся родителям...
- Отец... Отец... - женщина положила ладонь на лоб, белый, как воротник
рубашки, нет, чуть желтоватый, провела по стеариновому лицу, натянутому и
холодному, в застывшей маске, со щеками цвета моченых яблок, с плотно
сжатыми бескровными губами, прямая, открытая линия которых не пыталась
больше скрыть желания, обмануть улыбкой.
Он выглядел слишком серьезным, а ей казался угрюмым назиданием глупой в
своем естестве природы, выдумавшей среди прочих и эту нелепицу - стылую,
неумолимую, порой пошлую.
Строгий костюм, черный, надетый поверх белоснежной рубашки; темный
официальный галстук: никто под землей не должен выглядеть голодранцем...
цветы, скоро море цветов плеснет на грудь, промочит пиджак и рубашку и будет
бесполезно пахнуть - бессмысленный аромат, он смешается с тяжелым запахом
мертвечины, с вонью портящегося мяса, куска мяса, набитого костями, - вот во
что превратился теперь ее отец.
В рассеянном сознании носились стайки сцен и дней, жались по затонам
извилин, словно рыбки в аквариуме, плавающие среди искусственных водорослей.
Она пыталась сосредоточиться на мысли о том, что, наверно, любила всегда -
до вчерашнего дня - нечто иное, не растянутое перед нею изношенное тело, не
прежнего владельца, не те фразы, что он произносил, не цитаты из его любимых
стихотворений, не радостные взгляды, не движения ссутуленной временем спины,
- нет, что-то совсем другое: она пыталась уверить себя в том, чего не
существовало, но именно это, в конечном счете, нельзя было отобрать.
Когда завтра она бросит на гулкую крышку несколько последних комьев
земли, когда могильщики с каменными лицами начнут заваливать яму, ворочая
острыми лопатами, и красная материя обивки скроется под коричневато-желтыми
россыпями глиняных комочков, и женщина, которую она видела при жизни отца
два - или три? - раза разрыдается в голос, а кто-то из задних рядов
всхлипнет ей в ответ, и другие достанут носовые платки, засморканные, сырые,
мокрее, чем прохладная земля, в которой по глупой уверенности окружающих
осталось что-то близкое, когда мужчины обступят ее и возьмут под руки, и
надо будет уйти, взглянув в последний раз на еще не поросший травой холмик,
странно напоминающий безволосое темечко новорожденного, и все повернутся
спиной к сваленным вокруг венкам, - тогда... что она унесет с собой?
Нет, она не верит, что перед нею лежит сейчас ее отец. Это не он. Это
никогда не был он.
Возвышенные чувства и высокопарные высказывания ни к чему: этот
седовласый старец - манекен для закапывания в землю, не больше, чем
обрядовый, ритуальный предмет, которым завтра воспользуются родственники,
друзья, знакомые, коллеги и еще дешевая толпа прощелыг, зарабатывающих на
смерти, живущих ею, покупающих хлеб на ее деньги.
Все равно. Она закопает это по всем правилам. Все будут довольны, все
наденут траурное платье и лица, на которых черная вуаль скроет суету.
Несколько человек заплачут, непритворно, ис



Назад