8ad0e665

Горький Максим - А Н Шмит



Максим Горький
А. Н. ШМИТ
На Большой Покровке, парадной улице Нижнего-Новгорода, темным комом, мышиным
бегом катится Анна Николаевна Шмит, репортерша "Нижегородского Листка".
Извозчики говорят друг другу:
- Шмитиха бежит скандалы искать.
И ласково предлагают:
- Мамаша, - подвезти за гривенничек?
Она торгуется, почему-то дает семь копеек. Везут ее и за семь, - извозчики и
вообще все "простые" люди считают Анну Шмит "полоумной", блаженной, называют
"мамашей", хотя она, кажется, "дева", они любят услужить ей даже - иногда - в
ущерб своим интересам.
С утра, целый день Анна Шмит бегает по различным городским учреждениям, собирая
"хронику", надоедает расспросами "деятелям" города, а они отмахиваются от нее,
как от пчелы или осы. Это порою заставляет ее употреблять приемы, которые она
именует "американскими": однажды она уговорила сторожа запереть ее в шкаф и,
сидя там, записала беседу земцев-консерваторов, - подвиг бескорыстный, ибо
сведения, добытые ею, не могли быть напечатаны по условиям цензуры.
Глядя на нее, трудно было поверить, что этот кроткий, благовоспитанный человек
способен на такие смешные подвиги соглядатайства.
Она - маленькая, мягкая, тихая, на ее лице, сильно измятом старостью, светло и
ласково улыбаются сапфировые глазки, забавно вздрагивает остренький птичий нос.
Руки у нее темные, точно утиные лапы, в тонких пальцах всегда нервно шевелится
небольшой карандаш, - шестой палец. Она - зябкая, зимою надевает три и четыре
шерстяных юбки, кутается в две шали, это придает ее фигурке шарообразную форму
кочана капусты.
Прибежав в редакцию, она где-нибудь в уголке спускает две-три юбки, показывая до
колен ноги в толстых чулках крестьянской шерсти, сбрасывает шали и, пригладив
волосы, садится за длинный стол, среди большой комнаты, усеянной рваной бумагой
и старыми газетами, пропитанной жирным запахом типографской краски.
Долго и молча пишет четким, мелким почерком и вдруг, точно ее невидимо толкнули,
вздрогнув, быстрым движением вскидывает голову, оглядывается, как будто впервые
и случайно нашла себя в этой комнате. Ее глаза строго синеют, мятое лицо резко
изменяется, на нем выступают скулы, видимо она крепко сжала зубы. Так, оглядывая
всех и все потемневшим взглядом, она сидит недвижимо минуту, две. Казалось, что
в эти минуты Анна Шмит преодолевает припадок острого презрения ко всему, что
шумело и суетилось вокруг нее, а один из сотрудников А. А. Яровицкий шептал мне:
- Анюту захлестнула волна инобытия...
Многочисленные юбки Анны Шмит сильно потрепаны, ботинки в заплатах, кофточки
простираны до дыр и не искусно заштопаны. Ее мать, больная старуха лет
восьмидесяти, могла питаться только куриным бульоном, для нее необходимо было
покупать ежедневно курицу, это стоило шестьдесят, восемьдесят копеек, т.-е. -
тридцать, сорок строк, а печатала Шмит, в среднем, не более шестидесяти строк.
Говоря о матери, она становилась похожа на девочку-подростка, которая любит мать
и считает ее высшим авторитетом во всех вопросах жизни. Было странно и
трогательно слышать из уст старухи мягкое, детское слово - мама.
Мне говорили, что эта мама старчески эгоистична и раздражительна; если курица
оказывалась жестка или надоедала ей, старуха топала ногами на дочь и бросала в
нее ложками, вилками, хлебом. Ко мне Анна Шмит относилась очень внимательно, но,
не замечая в ней ничего интересного, я уклонялся от ее несколько назойливых
вопросов, - они почти всегда касались интимных сторон жизни. Обычно же она
говорил



Назад