8ad0e665     

Горький Максим - Как Сложили Песню



А.М.Горький
Как сложили песню
Вот как две женщины сложили песню, под грустный звон колоколов
монастыря, летним днем. Это было в тихой улице Арзамаса, пред вечерней, на
лавочке у ворот дома, в котором я жил. Город дремал в жаркой тишине июньских
будней. Я, сидя у окна с книгой в руках, слушал, как моя кухарка, дородная
рябая Устинья, тихонько беседует с горничной моего шабра, земского
начальника.
- А еще чего пишут? - выспрашивает она мужским, но очень гибким
голосом.
- Да ничего еще-то,- задумчиво и тихонько отвечает горничная, худенькая
девица, с темным лицом и маленькими испуганно-неподвижными глазами.
- Значит,- получи поклоны да пришли деньжонок,- так ли?
- Вот,..
- А кто как живет - сама догадайся... эхе-хе...
В пруду, за садом нашей улицы, квакают лягушки странно стеклянным
звуком; назойливо плещется в жаркой тишине звон колоколов; где-то на
задворках всхрапывает пила, а кажется, что это храпит, уснув и задыхаясь
зноем, старый дом соседа.
- Родные,- грустно и сердито говорит Устинья,- а отойди от них на три
версты - и нет тебя, и отломилась, как сучок! Я тоже, когда первый год в
городе жила, неутешно тосковала. Будто не вся живешь - не вся вместе, - а
половина души в деревне осталась, и всё думается день-ночь: как там, что
там?..
Ее слова словно вторят звону колоколов, как будто она нарочно говорит в
тон им. Горничная, держась за острые свои колени, покачивает головою в белом
платке и, закусив губы, печально прислушивается к чему-то. Густой голос
Устиньи звучит насмешливо и сердито, звучит мягко и печально.
- Бывало - глохнешь, слепнешь в злой тоске по своей-то стороне; а у
меня и нет никого там: батюшка в пожаре сгорел пьяный, дядя - холерой помер,
были братья - один в солдатах остался, ундером сделали, другой - каменщик, в
Бойгороде живет. Всех будто половодьем смыло с земли...
Склоняясь к западу, в мутном небе висит на золотых лучах красноватое
солице. Тихий голос женщины, медный плеск колоколов и стеклянное кваканье
лягушек - все звуки, которыми жив город в эти минуты. Звуки плывут низко над
землею, точно ласточки перед дождем. Над ними, вокруг их - тишина,
поглощающая всё, как смерть.
Рождается нелепое сравнение: точно город посажен в большую бутылку,
лежащую на боку, заткнутую огненной пробкой, и кто-то лениво, тихонько бьет
извне по ее нагретому стеклу.
Вдруг Устинья говорит бойко, но деловито:
- Ну-кось, Машутка, подсказывай...
- Чего это?
- Песню сложим...
И, шумно вздохнув, Устинья скороговоркой запевает:
Эх, да белым днем, при ясном солнышке,
Светлой ноченькой, при месяце...
Нерешительно нащупывая мелодию, горничная робко, вполголоса поет:
Беспокойно мне, девице молодой...
А Устинья уверенно и очень трогательно доводит мелодию до конца:
Всё тоскою сердце мается...
Кончила и тотчас заговорила весело, немножко хвастливо:
- Вот она и началась, песня! Я те, милая, научу пеени складывать, как
нитку сучить... Ну-ко...
Помолчав, точно прислушавшись к заунывным стонам лягушек, ленивому
звону колоколов, она снова ловко заиграла словами и звуками:
Ой, да ни зимою вьюги лютые,
Ни весной ручьи веселые...
Горничная, плотно придвинувшись к ней, положив белую голову на круглое
плечо ее, закрыла глаза и уже смелее, тонким вздрагивающим голоском
продолжает:
Не доносят со родной стороны
Сердцу весточку утешную...
- Так-то вот! - сказала Устинья, хлопнув себя ладонью по колену.- А
была я моложе - того лучше песни складывала! Бывало, подруги пристают:
"Устюша, научи песенке!"



Назад